Падение доли нефтегаза в ВВП: мифы и реальность
По данным Росстата, доля нефтегазового сектора в российской экономике по итогам 2025 года сократилась до 13% — это минимальный показатель за последние девять лет. Для сравнения, в 2020 году, когда пандемия обрушила спрос на энергоресурсы, этот показатель составлял 14%. Такое снижение некоторые восприняли как долгожданный уход от сырьевой зависимости, однако эксперты призывают не торопиться с выводами.
Инвестиционный банкир Евгений Коган назвал эти данные устаревшими. Он отметил, что они отражают период низких цен на углеводороды и адаптации к санкциям. «Я думаю, после того как мы подведем итоги первого полугодия 2026 года, картина сильно изменится. Сейчас цены на нефть резко пошли вверх, и структура доходов страны снова сместится в сторону нефтегазовых поступлений», — заявил Коган. По его мнению, проблема не в добыче ресурсов, а в том, как распоряжаться добавленной стоимостью: нужно развивать нефтепереработку, нефтехимию и производство удобрений, следуя примеру Китая, который перешел от дешевых товаров к высокотехнологичной продукции.
Ведущий аналитик Фонда национальной энергетической безопасности Игорь Юшков занял еще более жесткую позицию. Он указал, что «слезание с нефтяной иглы» ценой падения ВВП и дефицита бюджета — это ложный путь. «Если мы „слезаем с иглы“ ценой падения ВВП и дефицита бюджета, который за два месяца превышает годовой план, то нет уж, спасибо. Это большой миф, что нефть мешает развитию. США добывают нефти и газа больше всех в мире, и им это не мешает быть технологическим лидером», — подчеркнул Юшков.
Юшков привел цифры: в 2025 году прямые налоги от нефтегазового сектора (НДПИ) обеспечили 23% федеральных доходов. Однако с учетом налога на прибыль нефтяных компаний, дивидендов и смежных заказов для промышленности реальная доля сектора в бюджете значительно выше. Нефтегазовая отрасль формирует спрос для трубников, металлургов и других добывающих производств, пояснил эксперт.
Снижение доли нефти и газа в ВВП не означает автоматического роста других отраслей, предупреждает Юшков. Идеальная диверсификация происходит, когда доходы от сырья остаются высокими, а несырьевые сектора растут еще быстрее. В качестве примера он привел ОАЭ и Саудовскую Аравию, где доля углеводородов в ВВП снизилась с 70% в 1980-х до 20–30% сейчас. Однако все несырьевые проекты там финансируются за счет нефтяных доходов. «Всё, что Эмираты и саудиты развивают вне нефти, они развивают на деньги от нефти», — отметил Юшков.
В России же, по словам экспертов, сокращение нефтегазового сектора происходит из-за санкционного давления и падения доходов, а не за счет ускоренного роста других отраслей. Это ослабляет фундамент экономики, делая развитие высокотехнологичных кластеров еще более сложным. Оптимальным сценарием для страны могла бы стать постепенная трансформация нефтегазового сектора в высокотехнологичный кластер, который будет финансировать рост остальной экономики, но это задача на десятилетия.
